Женская доблесть что это

«О ДОБЛЕСТИ ЖЕНСКОЙ»

Франц Франкен Мл. «Храбрость персидских женщин». Между 1580-1610. Кристис

Подобные картины иллюстрируют эпизод из древней истории. Это сюжет, который Плутарх в труде «О доблести женской» (5, 246f) описывает так:

Кир, побудив персов отпасть от мидийского царя Астиага, потерпел поражение в битве.

Когда бегущим персам оставалось только скрыться в город от преследования врагов, навстречу им вышли женщины и, подняв одежду выше пояса, воскликнули: «Куда вы бежите, негоднейшие трусы? Ведь не вернуться же вам туда, откуда вы родились». Пристыженные этим зрелищем и словами, персы повернуись к неприятелям и в возобновившейся битве разбили их.

Древнегреческий миф гласит: в те времена начал развиваться культ Вакха. По каким-то причинам ярыми поклонниками бога, который принес людям вино, были (поначалу) только женщины.

И так случилось, что после оргии вакханки заблудились в лесах, пришли в Амфиссу и улеглись на торговой площади без сил. А в это время в городе были чужеземные солдаты, которые могли над ними надругаться и женщины Амфиссы решили сторожить вакханок от нападения солдат.На картине слева — прилавки, в глубине — два мужских лица. Мощеная мрамором площадка. Кто-то еще спит, кто-то сидит и разговаривает с жительницами города, которые им принесли поесть и попить.

Лоуренс Альма-Тадема, 1888 год.»Женщины Амфиссы».

Эта история и была записана в первом веке греческим историком Плутархом в сочинении «О доблести женской»:

«Когда фокидские тираны захватили Дельфы, и Фивы вели с ними войну, получившую название Священной (Третья Священная война 356—346 до н. э.), справляющие дионисические действа женщины, так называемые вакханки, в исступленном ночном блуждании, не замечая того, оказались в городе Амфиссе.

Утомленные и еще не владеющие полнотой сознания, они улеглись где пришлось на площади и погрузились в сон. В городе, который состоял в союзе с фокейцами, находилось много их воинов, и амфисские женщины, опасаясь какого-либо бесчинства с их стороны, сбежались на площадь, окружили спящих вакханок и молча охраняли их, а когда те пробудились, оказали им всю необходимую помощь, принесли еду и наконец, с разрешения своих мужей, проводили до границы».

Источник

bhaga

Приятные тексты

Полезные стихи и картинки

В этом посте хотел бы придать особый характер дискуссии о том – что такое особый характер психологии.

Ведь есть в ней и основные теории, и суб-дисциплины, типа промышленной, организационной психологии и экологической психологии.

Эти суб-темы могут служить, несомненно, в качестве примеров различия.

А если вам больше нравятся телесериалы, идите на сайт valortv.ru

Там про Сериал Доблесть / Valor написано подробно

В отношении к психологии важно ваше отношение к суб-дисциплинам, и к тому, как они влияют на традиционное общество.

Наконец, многое зависит от личной, теоретической точки зрения, и многое с ней будет связано, и важно личное психологическое участие в общественном процессе – это как заключение моего эссе.

Мощное влияние разнообразия в области психологии на нашу жизнь очень интенсивно.

Каждая суб-дисциплина обсуждает конкретную область, предмет.

Тонкости есть в каждой дисциплине, в то же время они являются составной частью дополнительных суб-дисциплин и областей гуманитарной науки.

Таким образом, в предмете психологии разнообразие подтверждается эффективностью диагностики, а также эффективностью лечения в научной психологии.

Вместе с тем, вариативность умножается в различных дисциплинах, таких как; география, экология биология, социология, архитектура и экономика.

Источник

Название книги

Сочинения

Плутарх

О ДОБЛЕСТЯХ ЖЕНЩИН

В том, что касается женской добродетели, Клея, я не согласен с Фукидидом: ведь, по его суждению, наилучшая из женщин — та, о которой меньше всего говорят чужие, безразлично, в порицание или в похвалу. Иными словами, он полагает, что имя честной женщины, как и она сама, должно таиться под замком и на люди не выходить. Но мне кажется более тонкой мысль Горгия, предписавшего, чтобы женщину знали многие, однако же не в лицо, но будучи наслышаны о ее добронравии. Прекрасным представляется мне и тот римский закон, по которому и женщинам наравне с мужчинами назначено после смерти похвальное слово в меру их заслуг. Вот причина, по которой вскоре после кончины достойнейшей Леонтиды мы вели с тобою немало бесед, причастных философскому утешению. Так и ныне, исполняя твое пожелание, я записал для тебя то, что осталось привести в подтверждение единства и тождественности мужской и женской добродетели, пользуясь при этом историей.

Я не отделывал своего сочинения так, чтобы оно льстило слуху; и все же, коль скоро в самой природе моих примеров заложено свойство не только убеждать, но и доставлять удовольствие, мое рассуждение не оттолкнет помощи, предлагаемой прелестью рассказов, и не убоится

как говорит Еврипид, хотя прежде всего оно будет взывать о доверии к той части души, где обитает любовь к нравственно-прекрасному. Скажи, если бы мы выдвигали положение, что мужчины и женщины в равной степени владеют искусством живописи, и в качестве доказательства представили бы выполненные женщинами картины, которые не уступали бы по достоинству Апеллесовым, Зевксидовым, Никомаховым, — упрекнул бы нас кто-нибудь в том, что мы скорее воздействуем на чувство, нежели на разум? Не думаю. Ну, а если бы мы в доказательство того, что поэтический или пророческий дар не является одним для мужчин, другим для женщин, но один и тот же и у тех и у других, сравнили бы с песнями Анакреонта — песни Сапфо, а с бакидовыми прорицаниями — сивиллины, смог бы кто-нибудь по справедливости бросить нашему способу доказывать упрек в том, что он вкрадывается в доверие слушателя своей приятностью и завлекательностью? Нет, этого нельзя было бы сказать. Так и для того, чтобы исследовать сходство и различие женской и мужской добродетели, не найти лучшего средства, нежели сопоставлять с жизнью и деяниями одних — жизнь и деяния других, как сравнивают творения большого мастерства, и рассмотреть, одинаковый ли облик и черты имело стремление к великим делам — у Семирамиды и Сесостриса, проворство ума — у Танаквили и царя Сервия, душевное величие — у Порции и Брута, у Тимоклеи и Пелопида; при этом мы должны смотреть на сходство и силу их доблести в самом существенном. Что же касается до иных, малозначительных различий, вроде тех, какие наблюдаются между оттенками кожи, то они от природы присущи добродетелям разных людей, завися от их нравов, телосложения, пищи и образа жизни. Так, по-своему отважен Ахилл, по-своему — Аянт; Одиссеева рассудительность не похожа на Несторову, не на один и тот же лад справедливы Катон и Агесилай, и Эйрена в супружеской любви не повторяла Алкестиду, а Корнелия в душевном величии — Олимпиаду. Однако ведь это не причина для того, чтобы признавать множество отличных друг от друга видов отваги, рассудительности и справедливости, коль скоро частные различия не отнимают ни у одной из этих добродетелей присущего ей наименования.

Вещи избитые, которые, как я полагаю, достаточно знакомы тебе по достойным доверия сочинениям, я на этот раз опущу, выбирая лишь то, что заслуживает изложения, но ускользнуло от внимания тех наших предшественников, чьи рассказы пользуются всеобщей известностью. Поскольку же много таких дел, о которых стоит сказать, совершено женщинами сообща, а много — поодиночке, то уместно будет для начала вкратце изложить совместные подвиги.

Никакому другому подвигу, совершенному женщинами сообща, не уступит та борьба за родной город с Клеоменом, которую вели аргивянки по почину поэтессы Телесиллы. Об этой последней сообщают, что она родом была знатна, но телом болезненна: послали вопросить бога о ее исцелении, и прорицание повелело ей служить Музам. Она повиновалась божеству и занялась песнями и созвучиями; вскоре она избавилась от недуга и снискала своим искусством восхищение со стороны женщин Аргоса.

Недостачу мужчин аргивяне восполнили не за счет рабов, как рассказывает Геродот, но приняли в граждане лучших из числа неполноправных поселенцев и выдали за них женщин. А те, как оказалось, ни во что не ставили своих мужей и смотрели на них сверху вниз, как на слабейших. Поэтому был установлен закон, по которому замужняя женщина должна была нацеплять бороду, ложась почивать с мужем.

Когда Кир поднял персов против царя Астиага и мидян, он проиграл сражение. Персы бежали в город; и вот, когда враги уже готовы были ворваться вместе с ними, навстречу им из городских ворот вышли женщины и, задрав подолы, принялись кричать: «Куда вы бежите, негоднейшие из людей? Туда-то вам уже не укрыться, откуда вы явились на свет!» Персы были пристыжены и этим зрелищем, и криками; обругав самих себя, они повернулись, возобновили сражение и обратили врагов в бегство.

В память об этом, по почину Кира, был установлен закон, чтобы всякий раз, как в этот город будет вступать царь, каждой женщине выдавать по золотому. При этом рассказывают про Оха, что он, в придачу ко всем своим порокам и самый жадный из царей, всю жизнь объезжал этот город стороной и ни разу в него не входил, чтобы лишить-таки женщин их подарка. Но Александр вступал в город дважды и беременных женщин при этом одаривал вдвойне.

Аристотим, сев в Элиде тираном, оставался в силе по милости царя Антигона. Не для добрых и пристойных дел пользовался он своей властью. И сам он имел нрав зверский, и к тому же заискивал из трусости перед варварским сбродом — стражами своей власти и жизни. Много дерзких и кровавых насилий над гражданами он спускал им с рук.

Проходит время; Левкий, обуреваемый похотью и вином, сам в ярости встал и ушел с попойки. Придя и увидев Микку, положившую голову на колени отцу, он велел ей идти с ним. Она не хотела этого делать — он сорвал с нее хитон и бичевал нагую. Она молча переносила страдания; отец и мать, ничего не добившись мольбами и слезами, призывали богов и людей в свидетели того, что над ними совершается дело страшное и беззаконное. Варвар же, окончательно обезумев от бешенства и вина, закалывает девушку, припавшую лицом к груди отца!

Тирана такие вещи нимало не трогали. Много народу он казнил, еще больше отправил в изгнание; как передают, восемьсот изгнанников бежали к этолийцам и молили, чтобы им помогли увести из-под власти тирана жен и детей, находившихся еще в младенческом возрасте. Немного времени спустя Аристотим сам объявил через глашатая разрешение женам изгнанников отправиться к мужьям, взяв с собою сколько захотят из приданого. Когда он узнал, что все они приняли указ с радостью, — а именно, желающих оказалось свыше шестисот, — он приказал идти всем вместе в назначенный день, якобы ради их безопасности. Когда этот день наступил, женщины собрались у ворот, уложив пожитки и взяв детей, кто на руках, кто на телегах, и поджидали друг друга. Внезапно появилось множество людей тирана; еще издали они кричали, чтобы те стояли на месте. Приблизившись, они велели женщинам идти назад, а повозки и телеги повернули, направили на женщин и без всякой жалости погнали через толпу. Они не давали женщинам ни идти, ни стоять, ни спасать младенцев — а те погибали, или выпадая из телег, или попадая под колеса. Наемники гнали женщин, как стадо овец, окриками и бичами, валили их друг на друга, пока не загнали всех в темницу. Их добро было отдано в казну Аристотима.

Это вызвало негодование элейцев. Посвятившие себя Дионису женщины, которых называют «Шестнадцать», взяв масличные ветви и повязки божества, вышли на площадь навстречу Аристотиму и, когда копьеносцы почтительно расступились, вначале стояли в молчании, по обряду простирая священные ветви. Когда же выяснилось, что они просят и заступаются за тех самых женщин, тиран, в ярости выбранив копьеносцев за то, что они допустили жриц подойти к нему, заставил пинками и ударами разогнать их с площади; на каждую он наложил пеню в два таланта.

Когда это произошло, в самом городе начал готовить заговор против тирана Гелланик, человек уже старый и потерявший двух своих сыновей; поэтому тиран не обращал на него внимания, считая бессильным. Изгнанники же из Этолии перешли в Элиду, захватили там местность Эмимону, удобный оплот для ведения военных действий, и принимали толпами сбегавшихся к ним граждан Элиды.

Устрашенный этим, Аристотим пришел к узницам и, предпочтя действовать угрозами, нежели ласкою, приказал написать мужьям, чтобы они ушли из страны. В противном случае он пригрозил всех перерезать, подвергнув истязаниям и убив еще при их жизни их детей. И вот, пока он в течение долгого времени стоял перед ними и требовал ответа, сделают ли они что-нибудь из приказанного, все они ничего ему не отвечали, но молча переглядывались между собою и кивали друг другу в знак того, что нимало не боятся и не устрашены угрозою. А Мегисто, супруга Тимолеонта, из-за своего мужа и благодаря собственной доблести пользовавшаяся авторитетом руководительницы, не сочла должным встать перед ним и другим не разрешила — сидя отвечала она ему: «Будь ты человек разумный, ты не вел бы о мужчинах переговоров с их женами, но послал бы вестника к ним самим, имеющим над нами власть, да придумал бы речь получше той, которой ты обманул нас. Если же ты отчаялся сам убедить их и потому намерен их опутать с нашей помощью, — не надейся, что мы снова дадимся в обман; ими же да не овладеет такое безумие, чтобы они из жалости к малым детям и женам предали свободу отчизны! Не такая уж беда для них потерять нас, — нас, которых они и так лишены, — но сколь великим благом было бы избавить сограждан от твоей свирепости и наглости!»

Тирану было великое знамение. Был полдень, он почивал с женой; готовили пир; вдруг в небе показался орел, который кружил над дворцом, а затем, словно с разумным намерением, выпустил из лап изрядной величины камень на ту часть крыши, где была спальня и где как раз лежал Аристотим. Одновременно и сверху раздался сильный грохот, и на улице закричали те, кто видел птицу. Тиран был поражен шумом; узнав, что случилось, он призвал предсказателя, услугами которого всегда пользовался на агоре, и в смятении расспрашивал его о значении знамения; а тот его обнадеживал, говоря, что это-де Зевс его ободряет и приходит к нему на помощь. Тем же из граждан, кому он доверял, он возвестил, что уже не сегодня-завтра падет на голову тирана нависшая над ним кара.

Поэтому и товарищи Гелланика решили не медлить, но выступать на следующий же день. В ту ночь Гелланику приснилось, будто один из его умерших сыновей предстал перед ним со словами: «Что ты спишь, отец? Завтра должно тебе стать главой граждан!» Ободренный сновидением, Гелланик обнадеживал товарищей. Аристотим же, услышав, что Кратер выступил ему на помощь с большими силами и стал лагерем в Олимпии, проникся такой уверенностью в своем положении, что без копьеносцев вышел на площадь в сопровождении Килона. И вот, когда Гелланик увидел представившийся случай, он не стал давать условленного знака к началу действий, но закричал громким голосом, простирая руки: «Что вы медлите, храбрые мужи? Прекрасная сцена в самой средине отчизны предложена нашей борьбе!»

И вот первым Килон, выхватив меч, поражает одного из свиты Аристотима; когда же налетели с обеих сторон Фрасибул и Лампид, Аристотим бежал в святилище Зевса. Заговорщики убили его там, выставили труп на площади и призвали народ к свободе. Ненамного опередили они своих жен: те тотчас же прибежали с криками ликования и, окружив мужей, стали их увенчивать.

Затем толпа ринулась на дворец тирана. Его жена заперлась в спальне и удавилась. Было у него еще две дочери, незамужние очень красивые и по возрасту на выданье. Ворвавшиеся схватили их и потащили из дворца, намереваясь предать смерти, но сперва подвергнуть истязаниям и надругательствам. Однако попавшаяся им навстречу с другими женщинами Мегисто возопила, что они творят ужасное дело, если, считая себя свободным народом отваживаются на такие же гнусности, что и тиран. Почтение к откровенности и слезам этой женщины пристыдило многих; было решено отказаться от насилий и разрешить девушкам самим умертвить себя.

Их повели обратно в дом и приказали немедленно приступить к самоубийству. Старшая сестра, Миро, развязав пояс и затянув петлю, обнимала сестру и увещевала ее следить со вниманием и делать то, что на ее глазах сделает она сама. «Пусть мы окончим нашу жизнь, — молвила она, — но без унижений и бесчестия!» Когда же младшая стала просить, чтобы та дозволила ей умереть первой, и сама взялась за пояс, Миро ответила: «Я еще никогда не отказывала тебе ни в одной твоей просьбе; прими же и этот подарок, а я подожду и снесу то, что тяжелее смерти, — видеть, как ты, милая сестра моя, умираешь первой». Затем она сама научила сестру, как накинуть петлю на шею; когда она увидела, что та мертва, она сама вынула ее из петли и накрыла. Позаботиться о ней самой и не допустить, чтобы ее тело бросили непристойным образом, она попросила Мегисто.

Поэтому не нашлось среди присутствовавших такого жестокосердного человека или такого ненавистника тиранов, который не прослезился бы и не пожалел этих благородных девушек.

Жили некогда в Галатии Синат и Синорикс, первые по могуществу из тетрархов и по происхождению родня друг другу. У Сината была жена, вступившая в брак девой, по имени Камма, привлекавшая взгляды цветущей красотой своего тела, но еще большее восхищение вызывавшая своей добродетелью. Она отличалась не только целомудрием и любовью к супругу, но также умом и душевным величием, и ее необычайно любили подданные за ее благожелательность и доброту. Еще большую славу принесло ей то, что она была жрицей Артемиды, которую галаты чтят превыше всего, и ее постоянно видели при шествиях и жертвоприношениях в великолепном облачении.

Когда он пришел, она ласково встретила его и подвела к алтарю, затем совершила возлияние из фиала, а оставшееся отпила сама и предложила отпить ему. То был отравленный медовый напиток. Когда она увидела, что он выпил, она испустила громкий вопль ликования, поверглась на колени перед богиней и молвила: «Тебя зову я в свидетели, о многочтимое божество, что единственно ради этого дня я осталась жить после гибели Сината, столько времени ничего доброго в жизни своей не видя, кроме надежды на мщение. Добившись его, я ухожу к моему супругу. А тебе, гнуснейший из людей, пусть твои близкие готовят могилу взамен брака и свадьбы!»

Фиванец Феаген, в делах государственных разделявший образ мыслей Эпаминонда, Пелопида и других лучших людей своей отчизны, пал при Херонее, где свершалась общая судьба всей Эллады. Он был убит после того, как уже одолел было врага и преследовал тех, кто с ним бился. Ведь это именно он, когда враг вскричал: «Да до каких же пор ты будешь меня гнать?», отвечал: «До самой Македонии!» Погибнув, он оставил сестру, которая доказала, что это природная доблесть их семейства сделала его таким славным и великим. Самой же ей довелось вкусить благой плод своей доблести, что облегчило для нее бремя ее доли в общественных бедствиях.

Когда Александр овладел Фивами, воины грабили город, и каждый брал, что попадет под руку. Случилось так, что дом Тимоклеи захватил не порядочный и не сдержанный человек, но разнузданный насильник: он командовал каким-то фракийским отрядом и был тезкой царя, ни в чем не будучи с ним сходным. Без всякого уважения к происхождению и к честной жизни этой женщины он после ужина, напившись пьян, принудил ее провести с ним ночь. Но и этого ему не было достаточно: он еще принялся требовать у нее золото и серебро, если она кое-что припрятала. При этом он то угрожал, то обещал жить с ней всегда как с женой.

Она ухватилась за предлог, который он же давал ей, и ответила: «О, если бы мне умереть, не дожив до этой ночи! Тогда я, все потеряв, хоть тело свое уберегла бы от бесчестия. Но раз уж это свершилось, раз мне остается только видеть в тебе богом данного мне заступника, господина и мужа, — я не лишу тебя того, что тебе принадлежит. Ведь я вижу, что и мне самой суждено быть тем, чем ты пожелаешь. Были у меня женские украшения и серебряные сосуды, было и золота немного и монет. Когда брали город, я велела служанкам все собрать и побросала, или скорее сложила на хранение, в колодец, в котором нет воды и который мало кому известен; он сверху накрыт, и его со всех сторон окружает густая роща. Бери все, и тебе пусть это будет на счастье! Для меня же это послужит перед тобой доказательством того, что семья наша была богатой и знатной».

Когда македонянин это услыхал, он не стал ждать и дня, но незамедлительно пошел на то место, куда повела его Тимоклея; велев даже запереть сад, чтобы никто ничего не проведал, он в хитоне спустился в колодец. Вела же его грозная Клото-Отмстительница в образе Тимоклеи, стоявшей над ним. Когда она услышала, что его голос доносится со дна, она сама стала сбрасывать на него камень за камнем; много, и пребольших, наваливали и служанки, пока не прикончили и не завалили его.

Наиболее благородные сердцем люди из числа присутствовавших прослезились, Александр же не стал выражать жалости к ней, — нет, он счел ее выше этого и восхищался ее доблестью и произнесенной ею речью, в которой она так смело обвиняла его. Начальникам он повелел позаботиться и принять меры, дабы не было вторично нанесено подобное оскорбление славной семье, а Тимоклею отпустил — ее самое и всех ее родичей, сколько их ни оказалось.

Источник

О доблести женской

Итак, остав­ляя в сто­роне все широ­ко извест­ное, о чем тебе уже, как я думаю, при­хо­ди­лось читать в дру­гих кни­гах, я при­ве­ду толь­ко те при­ме­ры, кото­рые не при­влек­ли заслу­жен­но­го вни­ма­ния у преж­них писа­те­лей. Мно­го досто­па­мят­ных дея­ний совер­ша­ли жен­щи­ны и сооб­ща и пооди­ноч­ке, e и нач­нем мы с того, что совер­ше­но сооб­ща.

После паде­ния Или­о­на боль­шая часть избег­нув­ших пле­не­ния, ока­зав­шись на кораб­лях в непо­го­ду и не имея опы­та в море­ход­стве, была отне­се­на к Ита­лии и едва смог­ла при­ча­лить в удоб­ном при­ста­ни­ще близ устья реки Тиб­ра. Они ста­ли бро­дить по окрест­но­сти в поис­ках про­вод­ни­ка, жен­щи­нам же впа­ло в помыс­лы, что для людей, невоз­врат­но утра­тив­ших роди­ну, обос­но­вать­ся где-либо на суше и тем создать себе новую роди­ну луч­ше, чем про­дол­жать блуж­да­ние по морю. f Рас­суж­дая так, жен­щи­ны дого­во­ри­лись, как пере­да­ют — по пред­ло­же­нию одной из них, по име­ни Рома, — сжечь кораб­ли. Так они и посту­пи­ли, а опа­са­ясь гне­ва муж­чин, при их воз­вра­ще­нии к морю встре­ча­ли их объ­я­ти­я­ми и креп­ки­ми поце­лу­я­ми 244 и таким про­яв­ле­ни­ем сер­деч­но­го рас­по­ло­же­ния укро­ти­ли сво­их супру­гов и род­ст­вен­ни­ков. Отсюда и пошел суще­ст­ву­ю­щий и ныне у рим­ских жен­щин обы­чай при встре­че с близ­ки­ми при­вет­ст­во­вать их поце­лу­ем. И вот тро­ян­цы, постав­лен­ные перед необ­хо­ди­мо­стью, а вме­сте с тем и убедив­шись в том, что мест­ные жите­ли отно­сят­ся к ним дру­же­ст­вен­но и бла­го­же­ла­тель­но, при­ми­ри­лись с поступ­ком жен­щин и объ­еди­ни­лись в граж­дан­стве с лати­на­ми.

Велась непри­ми­ри­мая вой­на меж­ду фес­са­лий­ца­ми и фоке­я­на­ми. Те в один день уби­ли всех архон­тов и тиран­нов в фокей­ских горо­дах, а эти истре­би­ли две­сти пять­де­сят фес­са­лий­ских залож­ни­ков, а затем все­ми сила­ми высту­пи­ли про­тив фес­са­лий­цев через Лок­риду, поло­жив зарок не щадить ни одно­го из взрос­лых, а детей и жен­щин обра­тить в раб­ство. При этом один из трех фокей­ских архон­тов, Даи­фант, сын Батил­лия, c убедил фоке­ян перед похо­дом отве­сти жен­щин вме­сте с детьми изо всей Фокиды в одно место и загото­вить там кост­ры, при­ста­вив сто­ро­жей с нака­зом, если они узна­ют, что фоке­яне тер­пят пора­же­ние, не мед­ля пре­дать огню все убе­жи­ще и тела нахо­дя­щих­ся в нем. Когда при­ни­ма­лось это поста­нов­ле­ние, один из при­сут­ст­ву­ю­щих ска­зал, что спра­вед­ли­вость тре­бу­ет запро­сить согла­сия и у жен­щин, а без это­го ни к чему их не при­нуж­дать. Когда весть об этом дошла до жен­щин, они, собрав­шись вме­сте, при­ня­ли такое же поста­нов­ле­ние d и пред­ло­жи­ли увен­чать Даи­фан­та как подав­ше­го наи­луч­ший для Фокиды совет; гово­рят, что и дети на сво­ем осо­бом собра­нии под­дер­жа­ли это реше­ние. Но после это­го фоке­яне, сра­зив­шись с непри­я­те­лем у Кле­он близ Гиам­по­ля, одер­жа­ли победу.

Сре­ди элли­нов это реше­ние про­слы­ло как фокей­ское отча­я­ние; но в Гиам­по­ле доныне в память этой победы справ­ля­ют посвя­щен­ные Арте­ми­де Эла­фе­бо­лии как самый боль­шой празд­ник.

Так был спа­сен город. Жен­щин, пав­ших в этой бит­ве, с поче­том похо­ро­ни­ли на Аргос­ской доро­ге, а остав­шим­ся в живых было пре­до­став­ле­но воз­двиг­нуть памят­ную ста­тую Эни­а­лию.

Мелий­цы, нуж­да­ясь в рас­ши­ре­нии сво­их земель­ных вла­де­ний, реши­ли отпра­вить коло­ни­стов под нача­лом Ним­фея, чело­ве­ка моло­до­го и обла­даю­ще­го пре­крас­ной внеш­но­стью. Запро­шен­ный по это­му пово­ду ора­кул дал коло­ни­стам ука­за­ние плыть и оста­но­вить­ся на посе­ле­ние там, где они поте­ря­ют сво­их носи­те­лей. И вышло так, что когда они сде­ла­ли высад­ку, при­ча­лив в Карии, вне­зап­ная буря раз­би­ла кораб­ли. Жите­ли карий­ской Кри­ас­сы — то ли дви­жи­мые сочув­ст­ви­ем к бед­ст­вию чуже­зем­цев, то ли опа­са­ясь их отва­ги — пред­ло­жи­ли им здесь же и посе­лить­ся и пре­до­ста­ви­ли необ­хо­ди­мый земель­ный надел; но в даль­ней­шем, видя, что новое посе­ле­ние за крат­кий срок очень раз­рос­лось и окреп­ло, e при­шли к ковар­но­му умыс­лу истре­бить соседей, при­гла­сив их на празд­нич­ное пир­ше­ство. Одна­ко одна карий­ская девуш­ка, по име­ни Кафе­на, тай­но влюб­лен­ная в Ним­фея, не в силах допу­стить его гибель рас­кры­ла ему замы­сел сво­их сограж­дан. И вот, когда кри­ас­сей­цы при­шли к Ним­фею с при­гла­ше­ни­ем, он отве­тил им, что у элли­нов не в обы­чае идти на зва­ный обед без сво­их жен, и карий­цы под­твер­ди­ли, что про­сят всех при­ве­сти с собой и жен. Рас­ска­зав об этом мелий­цам, Ним­фей рас­по­рядил­ся, чтобы муж­чи­ны отпра­ви­лись на пир без­оруж­ны­ми, а каж­дая из жен­щин спря­та­ла на груди кин­жал и села за обедом рядом со сво­им мужем. Когда посреди обеда карий­цам был подан услов­ный знак, его поня­ли и гре­ки. Жен­щи­ны мгно­вен­но рас­кры­ли свои пазу­хи, и мелий­цы, f схва­тив кин­жа­лы, набро­си­лись на вар­ва­ров и всех их пере­би­ли. Завла­дев после это­го всей обла­стью, они раз­ру­ши­ли преж­ний город и отстро­и­ли дру­гой, назвав его Новой Кри­ас­сой. 247 Кафе­на, вый­дя замуж на Ним­фея, была окру­же­на поче­том за ока­зан­ное ею бла­го­де­я­ние. Но вызы­ва­ет удив­ле­ние и твер­дость духа мели­я­нок, из мно­же­ства кото­рых ни одна хотя бы неволь­но не ста­ла пре­да­тель­ни­цей.

Иные, пыта­ясь устра­нить ска­зоч­ность это­го пре­да­ния, пере­тол­ко­вы­ва­ют его так, что Бел­ле­ро­фонт не закля­ти­ем навел море на поля, а про­рвал каме­ни­стую гряду, отде­ляв­шую море от низ­мен­ной пло­до­род­ной рав­ни­ны, и, когда море ста­ло зали­вать сушу, а муж­чи­нам не уда­лось уго­во­рить Бел­ле­ро­фон­та, c жен­щи­ны, окру­жив его тол­пой, вызва­ли у него сожа­ле­ние и сми­ри­ли его гнев.

Гово­рят так­же, что так назы­вае­мая Химе­ра — это устрем­лен­ный к солн­цу утес, кото­рый летом вызы­ва­ет вредо­нос­ное пре­лом­ле­ние сол­неч­ных лучей и тяже­лые испа­ре­ния, губя­щие посе­вы. Бел­ле­ро­фонт же понял при­чи­ну бед­ст­вия и устра­нил его, обру­бив глад­кую поверх­ность уте­са, кото­рая вызы­ва­ла небла­го­при­ят­ное пре­лом­ле­ние. Не видя над­ле­жа­щей бла­го­дар­но­сти со сто­ро­ны ликий­цев, он замыс­лил их пока­рать, но был уми­ротво­рен жен­щи­на­ми.

Милет­ских деву­шек когда-то постиг­ла без види­мой при­чи­ны непо­нят­ная и вну­шаю­щая страх душев­ная болезнь. Мож­но было толь­ко пред­по­ло­жить, что рас­про­стра­нив­ша­я­ся в возду­хе болез­не­твор­ная зара­за вызва­ла у них рас­строй­ство разу­ма: все они вне­зап­но были охва­че­ны само­убий­ст­вен­ным стрем­ле­ни­ем к пет­ле, и мно­гие, ускольз­нув от над­зо­ра, пове­си­лись. Моль­бы и сле­зы роди­те­лей, уго­во­ры дру­зей не дости­га­ли цели, и, c впав в это безу­мие, девуш­ки пре­одоле­ва­ли вся­кую бди­тель­ность окру­жаю­щих. Каза­лось, что борь­ба с этим демо­ни­че­ским бед­ст­ви­ем пре­вы­ша­ет чело­ве­че­ские воз­мож­но­сти, пока по чье­му-то муд­ро­му сове­ту не был при­нят закон — пове­сив­ших­ся деву­шек выно­сить на похо­ро­ны через город­скую пло­щадь наги­ми. Это подей­ст­во­ва­ло, и само­убий­ства деву­шек пол­но­стью пре­кра­ти­лись. Вели­кое дока­за­тель­ство бла­го­род­ства и доб­ро­де­тель­но­сти такая боязнь бес­сла­вия: те, кото­рые не колеб­лясь шли навстре­чу само­му страш­но­му — смер­ти и стра­да­нию, отсту­па­ли перед мыс­лью о позо­ре, кото­рый ожи­дал их после смер­ти.

У деву­шек горо­да Киоса было в обы­чае встре­чать­ся меж­ду собой на обще­ст­вен­ных празд­не­ствах и про­во­дить вме­сте дни, а их жени­хи при­сут­ст­во­ва­ли при их играх и пляс­ках; а по вече­рам они ходи­ли в гости к каж­дой пооче­ред­но и при­слу­жи­ва­ли ее роди­те­лям и бра­тьям вплоть до омо­ве­ния ног. Часто быва­ло, что мно­гие влюб­ля­лись в одну и ту же девуш­ку, но при этом соблюда­лась такая сдер­жан­ность, что после ее помолв­ки с одним из них все осталь­ные жени­хи тот­час отсту­па­лись. Но выс­шим про­яв­ле­ни­ем жен­ской скром­но­сти было то, что на про­тя­же­нии семи­сот лет не было ни одно­го слу­чая пре­лю­бо­де­я­ния и ни одной соблаз­нен­ной девуш­ки.

При­чи­ной изгна­ния Тарк­ви­ния Гор­до­го, седь­мо­го после Рому­ла рим­ско­го царя, было наси­лие, совер­шен­ное над доб­ро­де­тель­ной Лукре­ци­ей, супру­гой знат­но­го рим­ля­ни­на, состо­яв­ше­го в род­стве с цар­ским домом. Это пре­ступ­ле­ние учи­нил один из сыно­вей Тарк­ви­ния, зло­употре­бив ока­зан­ным ему госте­при­им­ст­вом. Лукре­ция, поведав о про­ис­шед­шем дру­зьям и близ­ким, тут же зако­ло­лась.

Изгнан­ный Тарк­ви­ний, не огра­ни­чи­ва­ясь вой­на­ми, кото­рые он сам вел, пыта­ясь вер­нуть себе власть, убедил этрус­ско­го царя Пор­сен­ну высту­пить про­тив Рима с боль­ши­ми сила­ми. b Одно­вре­мен­но с вой­ной рим­лян постиг еще и голод. Но они слы­ха­ли, что Пор­сен­на не толь­ко гроз­ный вои­тель, но и спра­вед­ли­вый чело­век, и реши­лись про­сить его быть тре­тей­ским судьей у них с Тарк­ви­ни­ем. Тарк­ви­ний над­мен­но отверг посред­ни­че­ство Пор­сен­ны, гово­ря, что если тот не сохра­нит вер­но­сти как союз­ник, то не может быть и бес­при­страст­ным судьей. Тогда Пор­сен­на изъ­явил готов­ность уда­лить­ся, при­ми­рив­шись с рим­ля­на­ми, если ему будут воз­вра­ще­ны зем­ли, отня­тые ими ранее, и захва­чен­ные ими плен­ные. На этих усло­ви­ях он снял свои воен­ные при­готов­ле­ния еще до окон­ча­тель­но­го оформ­ле­ния дого­во­ра, полу­чив залож­ни­ка­ми десять юно­шей и десять деву­шек, c в чис­ле кото­рых была и Вале­рия, дочь кон­су­ла. И вот, когда эти залож­ни­цы пошли на реку, чтобы выку­пать­ся в неко­то­ром отда­ле­нии от лаге­ря, одна из них, по име­ни Кле­лия, пред­ло­жи­ла вер­нуть­ся в Рим вплавь. Они повя­за­ли свои туни­ки на голо­вы и, пре­одоле­вая силь­ное тече­ние и глу­бин­ные водо­во­роты, под­дер­жи­вая друг дру­га, с боль­шим трудом добра­лись до дру­го­го бере­га. Иные же гово­рят, что Кле­лии уда­лось раздо­быть лошадь и спо­кой­но пере­пра­вить­ся вер­хом, d обо­д­ряя плы­ву­щих сле­дом за ней и ока­зы­вая им помощь: осно­ва­ние для таких рас­ска­зов будет упо­мя­ну­то далее.

Когда рим­ляне увиде­ли вер­нув­ших­ся деву­шек, всех пора­зи­ла их отваж­ная пред­при­им­чи­вость, но самая попыт­ка бег­ства не встре­ти­ла одоб­ре­ния: при­зна­ли недо­пу­сти­мым, чтобы рим­ляне отве­ти­ли обма­ном на дове­рие, ока­зан­ное им одним чело­ве­ком. Девуш­кам веле­ли вер­нуть­ся в плен и дали им про­вод­ни­ков. Когда они пере­пра­ви­лись через реку, их едва не захва­тил Тарк­ви­ний, напав из заса­ды. Но Вале­рия с тре­мя раба­ми успе­ла укрыть­ся в лаге­ре Пор­сен­ны, e а осталь­ных отбил сын Пор­сен­ны Арунс, вовре­мя подо­спев­ший на помощь. Когда Пор­сен­на увидел при­веден­ных обрат­но залож­ниц и спро­сил, кто из них была зачин­щи­цей бег­ства, осталь­ные, опа­са­ясь за Кле­лию, мол­ча­ли, но она сама при­ня­ла на себя всю ответ­ст­вен­ность. Вос­хи­щен­ный Пор­сен­на при­ка­зал при­ве­сти рос­кош­но осед­лан­но­го коня и пода­рил его Кле­лии, а затем мило­сти­во отпу­стил в Рим всех залож­ниц.

f Отсюда и дела­ют неко­то­рые вывод, что Кле­лия при побе­ге вос­поль­зо­ва­лась конем; но на это воз­ра­жа­ют, что, удо­сто­ив Кле­лию подар­ка, подо­баю­ще­го вои­ну, Пор­сен­на толь­ко выра­зил свое вос­хи­ще­ние ее доб­лест­ной отва­гой, пре­вы­сив­шей жен­скую меру. Как бы то ни было, на свя­щен­ной доро­ге воз­двиг­ли жен­скую кон­ную ста­тую, кото­рую одни назы­ва­ют памят­ни­ком Кле­лии, дру­гие памят­ни­ком Вале­рии.

Ари­сто­тим, захва­тив­ший тиран­нию в Элиде 1 и отпра­вив­ший­ся на под­держ­ку царя Анти­го­на, не знал ника­кой меры в зло­употреб­ле­ни­ях сво­ей вла­стью. Будучи сам по при­ро­де чело­ве­ком жесто­ким, 251 он раб­ски тре­пе­тал перед наем­ным сбро­дом вар­ва­ров, охра­няв­ших его жизнь и власть, и допус­кал с их сто­ро­ны любые бес­чин­ства и наси­лия, чини­мые граж­да­нам. Такое бед­ст­вие постиг­ло и неко­е­го Вило­де­ма. Его доче­рью, пре­крас­ной девуш­кой по име­ни Мик­ка, воз­на­ме­рил­ся овла­деть один из коман­ди­ров тело­хра­ни­те­лей тиран­на по име­ни Лукий, дви­жи­мый ско­рее наг­ло­стью, чем любо­вью. Он через послан­ных вызвал к себе девуш­ку, и роди­те­ли уго­ва­ри­ва­ли ее, усту­пая при­нуж­де­нию, под­чи­нить­ся. Но бла­го­род­ная и испол­нен­ная досто­ин­ства девуш­ка, обни­мая коле­ни отца, умо­ля­ла его пред­по­честь увидеть ее мерт­вой, b чем допу­стить, чтобы она под­верг­лась позор­но­му наси­лию. Не вытер­пев про­мед­ле­ния, Лукий оста­вил попой­ку и явил­ся сам, рас­па­лен­ный вином и похо­тью. Застав девуш­ку при­пав­шей к коле­ням отца, он при­ка­зал ей сле­до­вать за собой. Не встре­чая пови­но­ве­ния, он сорвал с нее одеж­ду и стал хле­стать Мик­ку, кото­рая мол­ча пере­но­си­ла побои. Роди­те­ли, видя, что их слез­ные моль­бы оста­ют­ся без­успеш­ны­ми, при­зва­ли богов и людей в свиде­те­ли тво­ри­мо­го страш­но­го без­за­ко­ния, c и тогда разъ­ярен­ный пья­ной зло­бой вар­вар зако­лол девуш­ку, преж­де чем она мог­ла при­под­нять голо­ву от коле­ней отца.

Не доволь­ст­ву­ясь этим зло­де­я­ни­ем сво­его наем­ни­ка, тиранн умерт­вил мно­гих граж­дан и еще боль­шее чис­ло их изгнал. Пере­да­ют, что восемь­сот изгнан­ни­ков, най­дя при­ют в Это­лии, про­си­ли выз­во­лить от тиран­нии их жен и мало­лет­них детей. Немно­го позд­нее и сам тиранн объ­явил, что женам изгнан­ни­ков раз­ре­ша­ет­ся выехать к их мужьям, взяв с собой все, что поже­ла­ют из сво­его при­да­но­го. Когда Ари­сто­тим узнал, что они с радо­стью при­ня­ли это раз­ре­ше­ние (желаю­щих им вос­поль­зо­вать­ся ока­за­лось более шести­сот), он рас­по­рядил­ся, d чтобы все они собра­лись в назна­чен­ный день в опре­де­лен­ном месте, где им ради их без­опас­но­сти будет дано сопро­вож­де­ние. В ука­зан­ный день жен­щи­ны собра­лись у ворот со сво­и­ми веща­ми, дер­жа одних детей на руках, дру­гих оста­вив в повоз­ках. Когда еще под­жида­ли задер­жав­ших­ся, вне­зап­но пока­зал­ся отряд наем­ни­ков тиран­на. Еще изда­ли они окри­ком при­ка­за­ли жен­щи­нам не дви­гать­ся с места, а при­бли­зив­шись, веле­ли отой­ти назад и, повер­нув повоз­ки, напра­ви­ли их на тол­пу жен­щин, нико­го не щадя и не давая воз­мож­но­сти укло­нить­ся и ока­зать помощь детям, e кото­рые гиб­ли, падая с пово­зок под коле­са. Кри­ком и бича­ми наем­ни­ки гна­ли жен­щин как ста­до овец, тес­ня их так, что они сби­ва­ли с ног друг дру­га, и нако­нец вверг­ли их в тюрь­му, а их вещи были достав­ле­ны Ари­сто­ти­му.

Огра­ни­чи­ва­ясь эти­ми немно­ги­ми из тысяч при­ме­ров доб­ле­сти, про­яв­лен­ной жен­щи­на­ми сооб­ща, перей­дем к при­ме­рам доб­ле­сти отдель­ных жен­щин, при­во­дя их в том поряд­ке, как они при­хо­ди­ли на память, без при­тя­за­ния на вре­мен­ную после­до­ва­тель­ность, излиш­нюю, по наше­му мне­нию, в этом роде исто­ри­че­ско­го повест­во­ва­ния.

Меж­ду нак­сий­ца­ми и миле­тя­на­ми воз­ник­ла вой­на, при­чи­ной кото­рой была Неэра, жена миле­тя­ни­на Гип­си­кре­он­та. Она влю­би­лась в свя­зан­но­го госте­при­им­ст­вом с ее мужем нак­сий­ца Про­медон­та и под­да­лась сво­ей стра­сти. Сой­дясь с ней и усту­пая ее стра­ху перед мужем, Про­медонт увез ее на Нак­сос, где она укры­лась как моля­щая в свя­ти­ли­ще Гестии. Из ува­же­ния к Про­медон­ту нак­сий­цы не выда­ва­ли ее, ссы­ла­ясь на ее непри­кос­но­вен­ность под боже­ст­вен­ным покро­ви­тель­ст­вом, и это пове­ло к войне. Миле­тян под­дер­жи­ва­ли мно­гие дру­гие ионий­цы, осо­бен­но эритрей­цы, и вой­на была затяж­ной и изоби­ло­ва­ла пре­врат­но­стя­ми. c Но как нача­ло войне поло­жи­ла жен­ская испор­чен­ность, так и покон­чи­ла эту вой­ну жен­ская доб­лесть.

Манд­рон, избе­гая вся­ко­го подо­зре­ния в пре­да­тель­стве, откло­нил пред­ло­же­ние жить с ними и про­сил толь­ко, чтобы к нему ото­сла­ли жен и детей уби­тых. Фокей­цы это и выпол­ни­ли с готов­но­стью, не при­чи­нив отправ­ля­е­мым ника­кой обиды. Ламп­са­ке же они, воздав поче­сти как геро­ине, e в даль­ней­шем поста­но­ви­ли при­но­сить жерт­вы как боже­ству и соблюда­ют это поныне.

В ответ на эти объ­яс­не­ния Нико­крат решил при­ме­нить пыт­ку и руко­во­дить допро­сом под пыт­кой было пору­че­но Каль­бии. d Аре­та­фи­ла спо­кой­но выдер­жи­ва­ла все муче­ния, так что нако­нец сама Каль­бия, утом­лен­ная, отсту­пи­лась от про­дол­же­ния пыт­ки. А Нико­крат, уве­рив­шись в неви­нов­но­сти Аре­та­фи­лы, отпу­стил ее и даже рас­ка­ял­ся, что довел допрос до пыт­ки. Спу­стя крат­кое вре­мя он, вле­ко­мый стра­стью, сно­ва при­шел к Аре­та­фи­ле, их бли­зость вос­ста­но­ви­лась, и он ста­рал­ся поче­стя­ми и вся­че­ски­ми про­яв­ле­ни­я­ми дру­же­лю­бия вер­нуть ее бла­го­склон­ность. Но не ей было под­дать­ся на лас­ку, усто­яв про­тив столь­ких муче­ний. К преж­не­му созна­нию сто­яв­шей перед ней бла­го­род­ной цели теперь при­со­еди­ни­лось и упор­ство, и она соста­ви­ла дру­гой хит­ро­ум­ный план.

Лаандр сна­ча­ла коле­бал­ся, но при­сты­жен­ный Аре­та­фи­лой, кото­рая успо­ка­и­ва­ла его тем, что сама будет при­сут­ст­во­вать при этой встре­че, отпра­вил­ся без­оруж­ный и без охра­ны. Нахо­дясь уже в бли­зо­сти от места встре­чи и видя там Ана­ба, он опять впал в мало­ду­шие и хотел дожи­дать­ся сво­их тело­хра­ни­те­лей. Но сопро­вож­дав­шая его Аре­та­фи­ла и обо­д­ря­ла и сты­ди­ла его, и нако­нец, c пре­се­кая даль­ней­шую задерж­ку, со всей реши­тель­но­стью взя­ла за руку и, под­ведя к вар­ва­ру, пере­да­ла ему. Тут же ливий­цы схва­ти­ли его, свя­за­ли и про­дол­жа­ли сте­речь, пока не подо­спе­ли дру­зья Аре­та­фи­лы с услов­лен­ной опла­той, сопро­вож­дае­мые дру­ги­ми граж­да­на­ми: ибо мно­гие, услы­хав о про­ис­хо­дя­щем, поспе­ши­ли к про­воз­гла­ше­нию сво­бо­ды. При виде Аре­та­фи­лы они едва ли не забы­ли о сво­ем гне­ве на тиран­на, ото­дви­гая мысль о воз­мездии ему на вто­рое место: пер­вым вку­ше­ни­ем сво­бо­ды была для них воз­мож­ность со сле­за­ми радо­сти при­вет­ст­во­вать свою осво­бо­ди­тель­ни­цу, и они пре­кло­ня­лись перед ней как перед изва­я­ни­ем бога. d При­бы­ва­ли новые и новые тол­пы лику­ю­щих граж­дан, и толь­ко к вече­ру все вер­ну­лись в город, ведя и Лаанд­ра. Воздав все поче­сти и похва­лы Аре­та­фи­ле, граж­дане обра­ти­лись и к рас­пра­ве с тиран­на­ми: Каль­бию сожгли зажи­во, а Лаанд­ра заши­ли в мешок и бро­си­ли в море. Аре­та­фи­лу же при­зна­ли достой­ной участ­во­вать в управ­ле­нии, разде­ляя власть с луч­ши­ми мужа­ми горо­да. Но она, как бы доведя пол­ную пре­врат­но­стей дра­му до бла­го­при­ят­но­го раз­ре­ше­ния и побед­но­го вен­ца, лишь толь­ко увида­ла город сво­бод­ным, уда­ли­лась в жен­ские покои, e чуж­да­ясь вся­кой сует­но­сти, и спо­кой­но про­ве­ла оста­ток жиз­ни за ткац­ким стан­ком сре­ди дру­зей и близ­ких.

d Упо­мя­нем еще двух жен­щин, про­сла­вив­ших Гала­тию: Стра­то­ни­ку, жену Дейота­ра, и Хио­ма­ру, жену Ортиа­гон­та. Стра­то­ни­ка, пони­мая, что ее мужу необ­хо­ди­мо иметь закон­ных детей для пере­да­чи по наслед­ству его цар­ской вла­сти, и не рожая сама, убеди­ла его про­из­ве­сти детей с дру­гой жен­щи­ной и поз­во­лить ей, Стра­то­ни­ке, при­нять их как сво­их род­ных. Дейотар, вос­хи­щен­ный ее самоот­вер­же­ни­ем, пре­до­ста­вил ей сво­бо­ду дей­ст­вий, и она, выбрав из чис­ла плен­ных пре­крас­ную девуш­ку по име­ни Элек­тра, све­ла ее с Дейота­ром, а родив­ших­ся от это­го сою­за детей вос­пи­та­ла как сво­их закон­ных, с любо­вью и вели­ко­леп­ной щед­ро­стью.

Так коры­сто­лю­бие, для мно­гих при­чи­на гибе­ли, неожи­дан­но спас­ло жизнь Бепо­ли­та­ну. А Эпо­редо­риг лежал каз­нен­ный и выбро­шен­ный без погре­бе­ния, и никто из дру­зей не смел при­бли­зить­ся к телу. Но одна пер­гам­ская девуш­ка, с кото­рой он при жиз­ни был бли­зок, отва­жи­лась одеть и похо­ро­нить труп. Это было заме­че­но стра­жа­ми, и ее отве­ли к царю. Пере­да­ют, что уже самый вид этой девуш­ки, совсем моло­дой и про­сто­душ­ной, как-то подей­ст­во­вал на Мит­ри­да­та, d но еще боль­ше тро­нут он был, узнав, что при­чи­на ее поступ­ка — любовь. Он раз­ре­шил девуш­ке убрать и похо­ро­нить покой­ни­ка и пре­до­ста­вил ей из сво­их средств погре­баль­ную одеж­ду и убран­ство.

В горо­де было мно­го пре­дан­ных Лаар­ху вои­нов еги­пет­ско­го царя Ама­сида, c опи­ра­ясь на кото­рых он и вну­шал нема­лый страх граж­да­нам. Они отпра­ви­ли к Ама­сиду послан­цев с обви­не­ни­ем про­тив Поли­ар­ха и Эрик­со. Послан­ные, вер­нув­шись, при­нес­ли изве­стие, что царь, силь­но раз­гне­ван­ный, замыс­лил вой­ну про­тив Кире­ны, и толь­ко забота о похо­ро­нах скон­чав­шей­ся мате­ри заста­ви­ла его отло­жить воен­ное выступ­ле­ние. Поли­арх счел необ­хо­ди­мым отпра­вить­ся в Еги­пет для объ­яс­не­ний. При­со­еди­ни­лась к нему и Эрик­со, поже­лав­шая разде­лить с ним труды и опас­ность; не оста­лась в сто­роне и пре­ста­ре­лая Кри­то­ла, мать Эрик­со, окру­жен­ная d общим глу­бо­ким почте­ни­ем как сест­ра Бат­та Счаст­ли­во­го. В Егип­те их дея­ние сочли вполне оправ­дан­ным, и сам Ама­сид высо­ко оце­нил муд­рость и муже­ство Эрик­со. Он почтил Поли­ар­ха и обе­их жен­щин дара­ми и цар­ст­вен­ны­ми про­во­да­ми в Кире­ну.

Источник