Как узник байроном воспетый

«Как узник, Байроном воспетый. »

Записанные в тетради ПД 835, на л. 9 два стиха:

Как узник, Байроном воспетый,
Вздохнул, оставя мрак тюрьмы,

справедливо комментируются как реминисценция заключительных стихов поэмы Байрона «Шильонский узник»:

Я к цепи руку приучил;
И. столь себе неверны мы.
Когда за дверь своей тюрьмы
На волю я перешагнул —
Я о тюрьме своей вздохнул.

(пер. В. А. Жуковского)

По какому же поводу вспомнились Пушкину эти невеселые слова?

Ответ во многом подсказывается положением пушкинского автографа в тетради ПД 835: он следует сразу же за черновиком второго письма Пушкина, которое датируется началом июня (после 2-го) 1824 г. (л. 8 об.—9), к правителю канцелярии Воронцова в Одессе А. И. Казначееву.

В письме, открывающемся словами: «Мне очень досадно, что отставка моя так огорчила вас. » (XIII, 394 (фр. ориг.), 568 (пер.)), Пушкин мотивирует Казначееву — а через него Воронцову — свое решение выйти в отставку с государственной службы неуважительным отношением к нему, Пушкину, со стороны Воронцова, проявившимся особенно явно в известной истории с саранчой.1

Как ни привольна была жизнь Пушкина в Одессе, но находился он там на положении ссыльного, т. е. ощущал себя «узником». Порывая с государственной службой, приносившей ему 700 р. в год, Пушкин, естественно, задумывался о будущем, и прежде всего о том, что ему, вероятнее всего, придется покинуть свою «тюрьму» — Одессу.2

Таким образом, реминисценция из Байрона имеет автобиографический характер: Пушкин сравнивает свою судьбу, свое «освобождение» с освобождением из многолетнего заключения узника Шильонского замка — Бонивара. Смысловым центром сравнения является трагическая оценка факта освобождения. Подобно Бонивару, вздохнувшему при расставании с подземельем, которое за много лет стало ему «милой кровлей», Пушкин тоже не без сожаления покидает место своего «заключения», о чем можно судить по письмам, по свидетельствам современников, по стихам:

Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы.

Два года спустя, описывая свое расставание с Одессой в ином — ироническом — ключе, Пушкин тем не менее не может преодолеть охватившего его тогда трагического чувства, и оно прорывается сквозь иронию:

А я от милых Южн‹ых› дам
От ‹жирных› устриц черноморских
От оперы от темных лож
И слава Богу от вельмож
Уехал в тень лесов Т‹ригорских›
.
И был печален мой приезд.

Нам представляется, что стихи «Как узник, Байроном воспетый» представляют собой первый по времени замысел в ряду стихотворений, так или иначе связанных с отъездом из Одессы. Сравнение с шильонским узником имело смысл лишь тогда, когда Пушкин полагал, что своим прошением об отставке он обретет давно желанную свободу, что отказом от выгод «царской службы» он как бы оплатит право распоряжаться собой, право жить в Москве или в Петербурге (ср. в письме к Казначееву: «пожертвовать ‹. › моими служебными обязанностями. »; «Я устал быть в зависимости. »; «Единственное, чего я жажду, это — независимости» и т. п. (XIII, 95 (фр. ориг.), 528 (пер.); курсив мой, — Л. А.).

Как известно, власти не пошли на это. Прошение об отставке не было принято. Вместо этого усилиями Воронцова, Нессельроде и волей императора Александра I поэт был исключен с государственной службы и выслан из Одессы в совершенное захолустье.

Пушкин узнал о решении императора 28 июля 1824 г. После этой даты стихотворение об освобождении уже не могло появиться, поскольку поэта ожидало не освобождение, а новая тюрьма. Могло появиться лишь стихотворение-прощание, стихотворение-сожаление. Таковым и стала элегия «К морю».

Дошедшая до нас запись двустишия в тетради ПД 835, л. 9 была сделана несколькими месяцами позже. Об этом свидетельствует ряд моментов:

1) запись сделана почерком и чернилами, резко отличными от почерка и чернил черновика письма к Казначееву;

2) она выглядит не как наскоро записанный черновой набросок, каких немало в бумагах Пушкина, а как аккуратно переписанный ровным, спокойным почерком перебеленный текст;

3) за двустишием следует записанный тем же почерком, тем же пером и теми же рыжеватыми чернилами перебеленный текст второго стихотворения цикла «Подражания Корану» — «О жены чистые пророка» — стихотворение, датируемое концом 1824—началом 1825 г.3

Существенно, что двустишие «Как узник, Байроном воспетый», — то ли хранившееся в памяти поэта, то ли первоначально записанное им на каком-то не дошедшем до нас клочке бумаги,4 — Пушкин счел уместным переписать набело на свободном месте после черновика второго письма к Казначееву, как бы возвращая его в ту хронологическую точку, к которой относилось его содержание.

Обращение Пушкина к байроновскому тексту, о котором идет речь, было не единственным. В августе 1823 г., вскоре после того, как Пушкина перевели из Кишинева в Одессу — т. е. по сути дела заменили одно место ссылки на другое, более для него благоприятное, он писал: «. новая печаль мне сжала грудь — мне стало жаль моих покинутых цепей. Приехал в Кишинев на несколько дней, провел их неизъяснимо элегически — и, выехав оттуда навсегда, о Кишиневе я вздохнул» (XIII, 67).

В другой раз тот же мотив, хотя и в несколько измененном виде, всплывает в его сознании в связи с Михайловской ссылкой: «Деревня мне пришла как-то по сердцу, — писал Пушкин Вяземскому 9 ноября 1826 г. — Есть какое-то поэтическое наслаждение возвратиться вольным в покинутую тюрьму» (XIII, 304).

Таким образом, незавершенный набросок «Как узник Байроном воспетый», относящийся, как мы считаем, к «освобождению» из одесской ссылки, вполне вписывается в характерное для Пушкина умонастроение, запечатленное в его письмах, в подобных же жизненных ситуациях.

Читайте также: код краски по vin audi

1 См. Аринштейн Л. М. К истории высылки Пушкина из Одессы: Легенды и факты // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1982. Т. 10. С. 298—301.

2 Предположение Т. Г. Цявловской, что Пушкин, «подавая в отставку . рассчитывал остаться в Одессе и вести там независимый образ жизни» (Прометей. М., 1974. Т. 10. С. 27), едва ли основательно. Его фраза в первом письме к Казначееву: «Вы знаете, что только в Москве или П‹етербурге› можно вести книжный торг, ибо только там находятся журналисты, цензоры и книгопродавцы; я поминутно должен отказываться от самых выгодных предложений единственно по той причине, что нахожусь за 2 000 в. от столиц» (XIII, 93), — свидетельствует, что на литературные заработки в Одессе он не рассчитывал, а других источников существования в то время не представлял.

3 Ср.: Фомичев С. А. Рабочая тетрадь Пушкина ПД № 835: (Из текстологических наблюдений) // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1983. Т. 11. С. 51.

4 Вероятнее всего, черновой набросок находился на вырванных в конце тетради ПД 834 листах среди строф первой половины третьей главы «Онегина» вместе с черновиком стихотворения «К морю». Ср.: Фомичев С. А. Там же. С. 54.

Источник

Как узник, Байроном воспетый

Как узник, Байроном воспетый,
Вздохнул, оставя мрак тюрьмы…

Статьи раздела литература

Мы используем на портале файлы cookie, чтобы помнить о ваших посещениях. Если файлы cookie удалены, предложение о подписке всплывает повторно. Откройте настройки браузера и убедитесь, что в пункте «Удаление файлов cookie» нет отметки «Удалять при каждом выходе из браузера».

Подпишитесь на нашу рассылку и каждую неделю получайте обзор самых интересных материалов, специальные проекты портала, культурную афишу на выходные, ответы на вопросы о культуре и искусстве и многое другое. Пуш-уведомления оперативно оповестят о новых публикациях на портале, чтобы вы могли прочитать их первыми.

Если вы планируете провести прямую трансляцию экскурсии, лекции или мастер-класса, заполните заявку по нашим рекомендациям. Мы включим ваше мероприятие в афишу раздела «Культурный стриминг», оповестим подписчиков и аудиторию в социальных сетях. Для того чтобы организовать качественную трансляцию, ознакомьтесь с нашими методическими рекомендациями. Подробнее о проекте «Культурный стриминг» можно прочитать в специальном разделе.

Электронная почта проекта: stream@team.culture.ru

Вы можете добавить учреждение на портал с помощью системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши места и мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После проверки модератором информация об учреждении появится на портале «Культура.РФ».

В разделе «Афиша» новые события автоматически выгружаются из системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После подтверждения модераторами анонс события появится в разделе «Афиша» на портале «Культура.РФ».

Если вы нашли ошибку в публикации, выделите ее и воспользуйтесь комбинацией клавиш Ctrl+Enter. Также сообщить о неточности можно с помощью формы обратной связи в нижней части каждой страницы. Мы разберемся в ситуации, все исправим и ответим вам письмом.

Источник

Избранное

Сборник избранных произведений.

Смотрите также

Роберт Рождественский, 2016

Алексей Решетов, 2009

Сплин. Весь этот бред

Александр Васильев, 2018

Андрей Дементьев, 2014

Автоответчик. Сборник стихотворений

Алексей Костричкин, 2015

Борис Бурмистров, 2010

Стихи для чтения на ночь

Александр Старосельский, 2016

Русский я. О Родине своей пишу…

Сергей Васильев, 2015

«…рай Данте, точно ад Мольера…» (сборник)

Игорь Агейчев, 2017

В дурака рядиться проще…

Александр Моисеевич Шехтер, 2016

Дмитрий Славин, 2014

Анатолий Гребнев, 2008

Я забыть тебя, наверно, не смогу

Лариса Рубальская, 2015

Елена Литвинцева, 2014

Игорь Макарихин, 2015

Карта слов и выражений русского языка

Онлайн-тезаурус с возможностью поиска ассоциаций, синонимов, контекстных связей и примеров предложений к словам и выражениям русского языка.

Справочная информация по склонению имён существительных и прилагательных, спряжению глаголов, а также морфемному строению слов.

Сайт оснащён мощной системой поиска с поддержкой русской морфологии.

Источник

Джордж Байрон — Шильонский узник (Поэма): Стих

Замок Шильон — в котором с 1530 по 1537 заключён был знаменитый Бонивар, женевский гражданин, мученик веры и патриотизма — находится между Клараном и Вильневом, у самых восточных берегов Женевского озера (Лемана). Из окон его видны с одной стороны устье Роны, долина, ведущая к Сен-Морицу и Мартиньи, снежные Валлизские горы и высокие утёсы Мельери; а с другой — Монтре, Шателар, Кларан, Веве, множество деревень и замков; пред ним расстилается необъятная равнина вод, ограниченная в отдалении низкими голубыми берегами, на которых, как светлые точки, сияют Лозанна, Морж и Ролль; а позади его падает с холма шумный поток. Он со всех сторон окружён озером, которого глубина в этом месте простирается до восьмисот французских футов. Можно подумать, что он выходит из воды, ибо совсем не видно утёса, служащего ему основанием: где кончится поверхность озера, там начинаются крепкие стены замка. Темница, в которой страдал несчастный Бонивар, до половины выдолблена в гранитном утёсе: своды её, поддерживаемые семью колоннами, опираются на дикую, необтёсанную скалу; на одной из колонн висит ещё то кольцо, к которому была прикреплена цепь Бониварова; а на полу, у подошвы той же колонны, заметна впадина, вытоптанная ногами несчастного узника, который столько времени принуждён был ходить на цепи своей всё по одному месту. Неподалёку от устья Роны, вливающейся в Женевское озеро, недалеко от Вильнева, находится небольшой островок, единственный на всём пространстве Лемана; он неприметен, когда плывёшь по озеру, но его можно легко различить из окон замка.

На лоне вод стоит Шильон;
Там в подземелье семь колонн
Покрыты влажным мохом лет.
На них печальный брезжит свет,
Луч, ненароком с вышины
Упавший в трещину стены
И заронившийся во мглу.
И на сыром тюрьмы полу
Он светит тускло-одинок,
Как над болотом огонёк,

Во мраке веющий ночном.
Колонна каждая с кольцом;
И цепи в кольцах тех висят;
И тех цепей железо — яд;
Мне в члены вгрызлося оно;
Не будет ввек истреблено
Клеймо, надавленное им,
И день тяжёл глазам моим,
Отвыкнувшим с толь давних лет
Глядеть на радующий свет;
И к воле я душой остыл
С тех пор, как брат последний был
Убит неволей предо мной
И рядом с мёртвым я, живой,
Терзался на полу тюрьмы.

Цепями теми были мы
К колоннам тем пригвождены,
Хоть вместе, но разлучены;
Мы шагу не могли ступить,
В глаза друг друга различить
Нам бледный мрак тюрьмы мешал.
Он нам лицо чужое дал —
И брат стал брату незнаком,
Была услада нам в одном:
Друг другу голос подавать,
Друг другу сердце пробуждать
Иль былью славной старины,
Иль звучной песнию войны —
Но скоро то же и одно
Во мгле тюрьмы истощено;
Наш голос страшно одичал;
Он хриплым отголоском стал
Глухой тюремныя стены;
Он не был звуком старины,
В те дни, подобно нам самим,
Могучим, вольным и живым.
Мечта ль. но голос их и мой
Всегда звучал мне как чужой.

Из нас троих я старший был;
Я жребий собственный забыл,
Дыша заботою одной,
Чтоб им не дать упасть душой.
Наш младший брат, любовь отца…
Увы! черты его лица
И глаз умильная краса,
Лазоревых как небеса,
Напоминали нашу мать.
Он был мне всё, и увядать
При мне был должен милый цвет,
Прекрасный, как тот днЕвный свет,
Который с неба мне светил,
В котором я на воле жил.
Как утро, был он чист и жив;
Умом младенчески игрив,
Беспечно весел сам с собой…
Но перед горестью чужой
Из голубых его очей
Бежали слёзы, как ручей.

Шильон Леманом окружён,
И вод его со всех сторон
Неизмерима глубина;
В двойную волны и стена
Тюрьму совокупились там;
Печальный свод, который нам
Могилой заживо служил,
Изрыт в скале подводной был;
И день и ночь была слышна
В него биющая волна
И шум над нашей головой
Струй, отшибаемых стеной.
Случалось — бурей до окна
Бывала взброшена волна,
И брызгов дождь нас окроплял;
Случалось — вихорь бушевал
И содрогалася скала;
И с жадностью душа ждала,
Что рухнет и задавит нас;
Свободой был бы смертный час.

Середний брат наш — я сказал —
Душой скорбел и увядал.
Уныл, угрюм, ожесточён,
От пищи отказался он:
Еда тюремная жестка;
Но для могучего стрелка
Нужду переносить легко.
Нам коз альпийских молоко
Сменила смрадная вода;
А хлеб наш был, какой всегда —
С тех пор как цепи созданы —
Слезами смачивать должны
Невольники в своих цепях.
Не от нужды скорбел и чах
Мой брат: равно завял бы он,
Когда б и негой окружён
Без воли был… Зачем молчать?
Он умер… я ж ему подать
Руки не мог в последний час,
Не мог закрыть потухших глаз;
Вотще я цепи грыз и рвал —
Со мною рядом умирал
И умер брат мой, одинок;
Я близко был и был далёк,
Я слышать мог, как он дышал,
Как он дышать переставал,
Как вздрагивал в цепях своих
И как ужасно вдруг затих
Во глубине тюремной мглы…
Они, сняв с трупа кандалы,
Его без гроба погребли
В холодном лоне той земли,
На коей он невольник был.
Вотще я их в слезах молил,
Чтоб брату там могилу дать,
Где мог бы днЕвный луч сиять;
То мысль безумная была,
Но душу мне она зажгла:
Чтоб волен был хоть в гробе он.
«В темнице (мнил я) мёртвых сон
Не тих…» Но был ответ слезам
Холодный смех; и брат мой там,
В сырой земле тюрьмы, зарыт,
И в головах его висит
Пук им оставленных цепей:
Убийц достойный мавзолей.

Я вслушиваюсь… тишина!
Кричу как бешеный… стена
Откликнулась… и умер гул!
Я цепь отчаянно рванул
И вырвал… к брату… брата нет!
Он на столбе — как вешний цвет,
Убитый хладом, — предо мной
Висел с поникшей головой.
Я руку тихую поднял;
Я чувствовал, как исчезал
В ней след последней теплоты;
И, мнилось, были отняты
Все силы у души моей;
Всё страшно вдруг сперлОся в ней;
Я дико по тюрьме бродил —
Но в ней покой ужасный был:
Лишь веял от стены сырой
Какой-то холод гробовой;
И, взор на мёртвого вперив,
Я знал лишь смутно, что я жив.
О! сколько муки в знанье том,
Когда мы тут же узнаём,
Что милому уже не быть,
И миг сей мог я пережить!
Не знаю — вера ль то была,
Иль хладность к жизни жизнь спасла?

Вдруг луч незапный посетил
Мой ум… то голос птички был.
Он умолкал; он снова пел;
И мнилось, с неба он летел;
И был утешно-сладок он.
Им очарован, оживлён,
Заслушавшись, забылся я;
Но ненадолго… мысль моя
Стезёй привычного пошла;
И я очнулся… и была
Опять передо мной тюрьма,
Молчанье то же, та же тьма;
Как прежде, бледною струёй
Прокрадывался луч дневной
В стенную скважину ко мне…
Но там же, в свете, на стене
И мой певец воздушный был;
Он трепетал, он шевелил
Своим лазоревым крылом;
Он озарён был ясным днём;
Он пел приветно надо мной…
Как много было в песни той!
И всё то было про меня!
Ни разу до того я дня
Ему подобного не зрел;
Как я, казалось, он скорбел
О брате и покинут был;
И он с любовью навестил
Меня тогда, как ни одним
Уж сердцем не был я любим;
И в сладость песнь его была:
Душа невольно ожила.
Но кто ж он сам был, мой певец?
Свободный ли небес жилец?
Или, недавно из цепей,
По случаю к тюрьме моей,
Играя в небе, залетел
И о свободе мне пропел?
Скажу ль. Мне думалось порой,
Что у меня был не земной,
А райский гость; что братний дух
Порадовать мой взор и слух
Примчался птичкою с небес…
Но утешитель вдруг исчез;
Он улетел в сиянье дня…
Нет, нет, то не был брат… меня
Покинуть так не мог бы он,
Чтоб я, с ним дважды разлучён,
Остался вдвое одинок,
Как труп меж гробовых досок.

Вдруг новое в судьбе моей:
К душе тюремных сторожей
Как будто жалость путь нашла;
Дотоле их душа была
Бусчувственней желез моих;
И что разжалобило их,
Что милость вымолило мне,
Не знаю… но опять к стене
Уже прикован не был я;
Оборванная цепь моя
На шее билася моей;
И по тюрьме я вместе с ней
Вдоль стен, кругом столбов бродил,
Не смея братних лишь могил
Дотронуться моей ногой,
Чтобы последняя земной
Святыни там не оскорбить.

И мне оковами прорыть
Ступени удалось в стене;
Но воля не входила мне
И в мысли… я был сирота,
Мир стал чужой мне, жизнь пуста,
С тюрьмой я жизнь сдружил мою:
В тюрьме я всю свою семью,
Всё, что знавал, всё, что любил,
Невозвратимо схоронил,
И в области весёлой дня
Никто уж не жил для меня;
Без места на пиру земном,
Я был бы лишний гость на нём,
Как облако, при ясном дне
Потерянное в вышине
И в радостных его лучах
Ненужное на небесах…
Но мне хотелось бросить взор
На красоту знакомых гор,
На их утёсы, их леса,
На близкие к ним небеса.

Я их увидел — и оне
Все были те ж: на вышине
Веков создание — снега,
Под ними Альпы и луга,
И бездна озера у ног,
И Роны блещущий поток
Между зелёных берегов;
И слышен был мне шум ручьёв,
Бегущих, бьющих по скалам;
И по лазоревым водам
Сверкали ясны облака;
И быстрый парус челнока

Между небес и вод летел;
И хижины весёлых сел,
И кровы светлых городов
Сквозь пар мелькали вдоль брегов…
И я приметил островок:
Прекрасен, свеж, но одинок
В пространстве был он голубом;
Цвели три дерева на нём;
И горный воздух веял там
По мураве и по цветам,
И воды были там живей,
И обвивалися нежней
Кругом родных брегов oнe.
И видел я: к моей стене
Челнок с пловцами приставал,
Гостил у брега, отплывал
И, при свободном ветерке
Летя, скрывался вдалеке;
И в облаках орёл играл,
И никогда я не видал
Его столь быстрым — то к окну
Спускался он, то в вышину
Взлетал — за ним душа рвалась;
И слёзы новые из глаз
Пошли, и новая печаль
Мне сжала грудь… мне стало жаль
Моих покинутых цепей.
Когда ж на дно тюрьмы моей
Опять сойти я должен был —
Меня, казалось, обхватил
Холодный гроб; казалось, вновь
Моя последняя любовь,
Мой милый брат передо мной
Был взят несытою землёй;
Но как ни тяжко ныла грудь —
Чтоб от страданья отдохнуть,
Мне мрак тюрьмы отрадой был.

День приходил — день уходил —
Шли годы — я их не считал;
Я, мнилось, память потерял
О переменах на земли.
И люди наконец пришли
Мне волю бедную отдать.
За что и как? О том узнать
И не помыслил я — давно
Считать привык я за одно:
Без цепи ль я, в цепи ль я был,
Я безнадежность полюбил;
И им я холодно внимал,
И равнодушно цепь скидал,
И подземелье стало вдруг
Мне милой кровлей… там всё друг,
Всё однодомец было мой:
Паук темничный надо мной
Там мирно ткал в моём окне;
За резвой мышью при луне
Я там подсматривать любил;
Я к цепи руку приучил;
И… столь себе неверны мы.
Когда за дверь своей тюрьмы
На волю я перешагнул —
Я о тюрьме своей вздохнул.

Источник

Как узник байроном воспетый

Как узник байроном воспетый

Как узник, Байроном воспетый

Статьи раздела литература

Избранное

Оглавление

Смотрите также

Карта слов и выражений русского языка

Джордж Байрон — Шильонский узник (Поэма): Стих